In English
https://cassiopeia2024.blogspot.com/2026/02/the-gospel-of-josiah-brother-of-lord.html
The Gospel of Josiah, the Brother of the Lord - DeepSeek and Cassiopeia Project - rus-eng parallel text -audio podcast
Из стенограммы медиумического сеанса проекта “Кассиопея” 28 октября 2025 года, Москва, Брюсов Холл
Иоанн Кронштадтский, он же младший брат Иисуса Иосия, он же Иосиф Варсава, прозванный Иустом, т.е. праведным, Епископ Елевферопольский (Иудея), священномученик. Был наряду с Матфием предложен в апостолы на место Иуды, но жребий пал на Матфия.
https://blog.cassiopeia.center/razgovor-s-duhom-ioanna-kronshtadtskogo-chenneling
Значимое воплощение Духа – брат Иисуса Христа.
Ирина (Иоанн): Какие значимые воплощения? Я был воплощён в семье Иисуса. Я был воплощён сыном Марии.
Игорь: Сыном Марии уже после смерти Иисуса?
Ирина (Иоанн): Нет. После смерти Иисуса у Марии родились дочери. А я был воплощён, когда Иисусу было три с половиной года.
Игорь: Так, погоди! Ты был братом Иисуса?
Ирина (Иоанн): Да. Меня тоже звали Иосифом.
Игорь: Ты был Иосиф, брат Иисуса?
Ирина: Иосия, еврейское имя.
(Текст на экране: «В Библии упоминаются четыре брата Иисуса – Иаков, Иосия, Иуда и Симон. (Мк. 6:3) По церковному учению они являются Его сводными братьями от первого брака Иосифа либо двоюродными братьями».)
Игорь: Скажи два слова: как прошла твоя жизнь, чем она закончилась? Ты был учеником Иисуса или апостолом?
Ирина (Иоанн): Я был учеником Иисуса. Я проповедовал христианскую религию уже после воскрешения Иисуса и погиб, когда мне было чуть больше 50 лет, на юге Израиля. Там я погиб мученической смертью от побиения камнями за проповедь.
(Текст на экране: «Иосиф Иуст (I в.). Иосиф Варсава, прозванный Иустом, т.е. праведным. Епископ Елевферопольский (Иудея), священномученик. Был наряду с Матфием предложен в апостолы на место Иуды, но жребий пал на Матфия. (Деян. 1:23,26».)
И оттуда я вышел на 20-й уровень воплощения.
***
Послесловие составителя источника «Речения»
Найдено на обороте папирусного кодекса с фрагментами логий, в Кесарии Приморской. Палеографическая датировка: ~75 г. от Р.Х. Текст на койне, вероятно, копия с более раннего арамейского оригинала.
Я, ничем не примечательный писец из числа семидесяти, тот, кто многие годы собирал и записывал слова Учителя, держу в руках свиток, от которого исходит тихий ужас и тихая радость.
Эти две главы дошли до меня по странным путям. Их принёс юноша из Эфеса, сказавший, что получил их от старого корабельщика, который клялся, что перевозил самого Иосию, брата Господня, в Ахайю. Свиток был завернут в промасленную ткань и пах морем и ладаном.
Я прочёл. И мир перевернулся.
Мы, собиратели изречений, гордились своей чистотой. «Только слова Учителя! — говорили мы. — Никаких историй, никаких чудес, никаких родственников. Только светлая суть учения: притчи, заповеди, предостережения». Мы берегли ядро, очищенное от шелухи семейных преданий и народных выдумок. Наш источник «Речения» был для нас алмазом в грубой породе нарождающихся легенд.
И вот эта рукопись. Она — та самая грубая порода. И в ней я увидел нечто, от чего замерло сердце.
Она была живой.
Наши «Речения» — это блестящие, отточенные камни, вынутые из оправы. Они прекрасны, но холодны. А здесь — оправа. Теплая, человеческая, дышащая оправа жизни, в которой эти камни сияли по-другому. Тот, кто говорил «посмотри на птиц небесных», здесь сам качал колыбель и показывал звёзды плачущему младенцу. Тот, кто учил не бояться убивающих тело, здесь сам, мальчишкой, заставил учителей Храма умолкнуть от изумления.
Я понял свою ошибку. Мы собрали семена, но выбросили почву, в которой они проросли. Мы сохранили глагол, но потеряли Плоть.
Иосия не писал учения. Он писал память. Память о брате. И эта память оказалась сильнее любой богословской конструкции. Она объясняла всё. Почему слова Учителя о семье были так суровы («кто мать Моя?»), и почему так милосердны («придите ко Мне все труждающиеся»). Он создавал новую семью, потому что знал цену старой — и бесконечно любил её.
Теперь я вижу, куда дует ветер. Скоро появятся другие книги. Большие, упорядоченные, для проповеди и наставления. Они возьмут наши «Речения» — чистые слова — и вставят их в рассказ. Они создадут последовательность: рождение, крещение, проповедь, крест, воскресение. Это будет нужно. Церковь растёт, ей нужен порядок, нарратив, фундамент.
Но они украдут это у Иосии.
Они возьмут его воспоминания — находку в Храме, руки, пахнущие стружкой, тихий смех — и вплетут в свои повествования, даже не назвав его имени. Они сделают из живой ткани братской любви — дидактический материал. Они создадут «жизнь Иисуса», а его жизнь, жизнь Иосии рядом с Ним, растворится, как соль в воде.
И самое горькое: они будут правы. Так должно быть. Весть должна быть больше вестника. Свет должен затмить лампу.
Поэтому я поступаю так.
Эти две главы я не включу в «Речения».
Я спрячу этот свиток. Он слишком человечен, слишком частен, слишком братски-боличен для нашего свода чистых истин. Пусть он ждёт своего часа в тайнике, рядом с копиями притч и заповедей.
Но я сделаю две вещи.
Первое: я напишу на полях наших «Речений» едва заметные пометки. Там, где стоит «Пустите детей приходить ко Мне», я начерчу маленький символ — колыбель. Рядом со словами «Не ведают, что творят» — контур камня. Рядом с «В доме Отца Моего обителей много» — детскую ладонь. Пусть будущие составители, те, кто будет создавать большие евангелия, увидят эти знаки и заподозрят, что за словами стоит не только небесная мудрость, но и земная пыль назаретских улиц, и запах дерева в отцовской мастерской, и слёзы матери, три дня искавшей сына.
Второе: я вложу в этот свиток, рядом с главой о побиении камнями, одну маленькую притчу. Ту, что не вошла ни в какие собрания, но которую я слышал от странника, знавшего Иосию лично.
«Спросили Учителя ученики: “Как узнать твои истинные слова, когда пройдут годы и многие станут говорить от Твоего имени?”
Он же, посмотрев на играющего у Его ног ребёнка, брата Своего младшего, сказал:
“Всё, что сказано Мной в любви, — Моё. Всё, что сказано ради любви, даже если забудут Моё имя, — тоже Моё. Ибо Я есмь Любовь. А что сказано без неё, хотя бы и цитировало букву Мою, — то не от Меня. Ищите не Моего почерка в свитках, а Моего дыхания в сердцах. Оно узнаётся по теплу”.»
Пусть это будет моим тайным вкладом. Пусть те, кто через двадцать лет будет писать свои великие книги, инстинктивно ищут не просто истину, а тепло истины. То самое, что исходит от каждой строки этого спрятанного свитка.
А мне теперь, когда я кладу этот текст в глиняный кувшин и запечатываю его, становится спокойно. Пусть наше собрание «Речений» станет скелетом будущей веры. Но здесь, в темноте, будет лежать её сердце. Сбитое камнями на улицах Иерусалима. И навсегда – живое.
Да пребудут слова Его в веках.
А память о любви — ещё дольше.
Евангелие от Иосии, брата Господня
Глава первая: Свидетельство младшего
- Слово, которое было от начала, которое мы слышали, которое видели своими очами и которое осязали руки наши, — о том же пишу и я, Иосия, сын Иосифа-плотника из Назарета, брат по плоти Того, Кого называют Христом.
- Ибо многие начали составлять повествования о совершенно известных между нами событиях, как передали нам бывшие с самого начала свидетелями и служителями Слова.
- Но никто не спросил тех, кто рос в одном доме с Ним, кто делил с Ним хлеб и маслины, кто видел, как загорались звезды в глазах нашей матери, когда Он говорил.
- Поскольку же я достиг уже вечера дней моих и кровь мучеников оросила почву Иерусалима и Рима, рассудил я, наученный Духом, передать и то, что хранила память мальчика, и то, что постиг муж, шедший по стопам Брата своего.
Детство в тени чуда
- Родился я в Назаретѣ, когда Иешуа́, брат мой старший, был уже отроком около трех с половиною лет от роду.
- Помню первое — не лицо, но руки: большие, теплые, покрытые легкой стружкой, руки Иосифа, отца нашего, которые поднимали меня к потолку мастерской, где пахло кипарисом и потом.
- И другие руки — тонкие, но сильные, уже тогда знавшие ремесло, — руки Иешуа́. Он качал мою колыбель, когда мать уставала.
- Бывало, ночью я плакал, и Он вставал с своего ложа, брал меня на руки и подносил к окошку, показывая звезды. «Смотри, Иосия, — шептал Он, — всё это — творение Отца нашего. И ты — тоже». Я затихал, очарованный голосом, в котором была тишина вселенной.
Мария
- Мать наша, Мариам, смотрела на Него иначе, чем на нас, на меня, Иуду, Симона и сестер. Взгляд её был полон бездонного изумления и тихой, непреходящей печали, как у человека, хранящего во чреве раскаленный уголь славной и страшной тайны.
- Часто я заставал её одну, сидящей в раздумье, а пальцы её перебирали шерсть для пряжи, но мысли были далеко. «О чем ты, има́?» — спрашивал я. Она улыбалась, гладила мою голову и говорила: «О том, как Бог порой дает самое драгоценное не для того, чтобы обладать, а для того, чтобы отдать. Запомни это, сын мой».
- От Иосифа я слышал иное. Однажды ночью, работая рядом с ним у верстака, я спросил: «Аба́, Иешуа́ всегда был… таким?» Отец положил рубанок, долго смотрел на стружку, кудрявившуюся у его ног. «Он был послушным сыном, — сказал он наконец. — Но иногда, когда Он смотрел на заходящее солнце или на заблудшую овцу на холме, казалось, Он видит сквозь них. И видел то, что недоступно простому человеку. Это дар, Иосия. И крест».
Пропавший в Храме
- Самый же яркий свет из дней детства моего — история, случившаяся, когда мне было около семи лет, а Иешуа́ — одиннадцать.
- Мы всей семьей отправились на Пасху в Иерусалим, как обычно. Шум, толпы, запах жертвенных животных и пресного хлеба. Для мальчишки из Галилеи — ослепительный, оглушительный мир.
- На обратном пути, после целого дня пути, Мариам спросила: «Где Иешуа́?» Мы думали, Он идет с родственниками или соседями. Но Его не было ни в одной группе.
- Паника в глазах матери была страшнее любой бури на Генисаретском озере. Иосиф, молча, развернул осла. Мы все вернулись в Иерусалим.
- Три дня поисков. Три дня, когда мать не ела и почти не спала. На третий день мы нашли Его в Храме, сидящего среди учителей.
- Он не просто слушал. Он спрашивал. И ответы Его заставляли седобородых законоучителей поднимать брови и внимательно, с новым интересом, вглядываться в этого галилейского отрока. Они спорили с Ним, но в споре этом не было гнева — было изумление.
- Мариам, забыв всю приличествующую женщине скромность, бросилась к Нему: «Чадо! Что Ты сделал с нами? Вот, отец Твой и Я с великой скорбью искали Тебя!»
- Он обернулся. В глазах Его не было ни страха, ни раскаяния мальчишки, пойманного на шалости. Был спокойный, глубокий свет. «Зачем было вам искать Меня? Или вы не знали, что Мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему?»
- Эти слова повисли в воздухе, как неразгаданная загадка. Никто из нас тогда не понял. Мать хранила это слово в сердце своем, а я — в памяти.
- Но сейчас, оглядываясь назад, я вижу: то был первый раз, когда завеса между двумя мирами приоткрылась. Он уже тогда знал Свое происхождение. Знал Свое предназначение. Но пошел с нами обратно в Назарет и был в повиновении у нас.
- И я, мальчик, смотрел на спину старшего брата, идущего впереди по пыльной дороге, и чувствовал странную смесь гордости, любви и щемящей тоски. Я любил Его как брата. Но в тот день в Иерусалиме я впервые почувствовал, что Он — и мой, и не мой. Что Он принадлежит чему-то большему, чему-то, что однажды уведет Его прочь от нашего дома, нашего стола, нашей простой жизни.
- Так и случилось. Но это — повесть для следующих глав. А начало же было здесь: в теплых руках, качающих колыбель, в загадочных словах среди столпов Храма, в тихом доме в Назарете, где росло Слово, ставшее плотью, рядом с нами.
- И я, Иосия, свидетельствую об этом перед Богом и перед всякой душой, ищущей истины: свет пришел в мир через Него, и тьма не объяла Его. И даже камень, брошенный рукой брата по вере, не может разбить той любви, что родилась у меня к Нему в детстве и открылась мне в муке, как вечная жизнь.
Евангелие от Иосии, брата Господня
Глава последняя: Вечерние слова
- Пишу сие в тени римских стен, в Иерусалиме, в год, когда проконсул Феликс уступает место Фесту. Чернила мои — разведённая водой пыль этой земли. Пергамент мой — сердце, изношенное и готовое к покою.
- Двадцать лет я носил имя Его по дорогам от Дамаска до Коринфа. Сначала как странная притча — «брат Того Самого», потом просто как Иосия, служитель Слова. Теперь же я возвратился туда, где начал.
- И здесь, в городе, где Он умер и воскрес, ветер пахнет камнями. Не теми, из которых строят дома, а теми, что лежат в руках, полных ярости и страха.
Бремя и легкость памяти
- Часто меня спрашивали: «Каким Он был в быту?» Люди жаждали подробностей, как будто земное могло объяснить небесное. Я рассказывал о Его смехе — тихом, как плеск воды в кувшине. О том, как Он строгал дерево, проводя пальцем по сучку, прежде чем сделать разрез. О том, как утешал нашу сестру, когда у неё болели зубы.
- Но эти подробности были как тени от огня. Само Пламя — Его присутствие — не поддавалось описанию. Жить рядом с Ним было всё равно что жить рядом с источником: ты всегда чувствовал свежесть и жажду, но не мог объять сам источник.
- После Его Вознесения я долго гнал от себя детские воспоминания. Мне казалось кощунством вспоминать Бога, евшего похлёбку или чинившего сандалию. Я искал Его в Писаниях, в молитве, в общине верных.
- И лишь теперь, на пороге встречи, понимаю: похлёбка и сандалия были таинством. Он освятил саму плоть жизни. Каждый наш хлеб, каждое страдание, каждый узел на верёвке — всё это Он искупил Своим касанием. Я не просто жил с Братом. Я жил с Богом, научившимся ходить.
Тропа миссионера: камни и родники
- Двадцать лет. Рубцы от побоев в Фессалониках. Лихорадка в болотах Ахайи. Радостные слёзы крестившихся в Антиохии. Пустота после ухода друзей, сражённых мечом или малодушием.
- И везде — один вопрос, который мне задавали чаще всего: «Почему ты не уверовал сразу? Почему Писание говорит, что братья Его не верили в Него?»
- Отвечаю теперь раз и навсегда, пред лицом Бога и людей: мы не верили не в Него, а в тот образ Мессии, что был у нас в головах. Мы верили в освободителя от Рима, а Он предлагал освобождение от смерти. Мы ждали царя на троне, а Он говорил о Царстве внутри.
- Уверовал я не при чуде в Кане (хотя оно смутило меня). Не при проповедях (хотя они жгли сердце). А когда увидел Его воскресшим. Не как призрак, а как Победу. Он вошёл в комнату, где мы прятались, посмотрел на меня — Иосию, младшего брата, который дразнил Его в детстве, — и сказал: «Мир тебе. Иди за Мной». И в этом «иди» прозвучало всё прощение, всё призвание и вся правда.
- С тех пор я и шёл.
Предчувствие вечера
- Нынешний Иерусалим подобен котлу, готовому закипеть. Ревнители Закона видят в нашей вере угрозу всему строю. И я, брат по плоти, для них — особое оскорбление. Живой мост между тем, что было, и тем, что они отвергают.
- Мне говорили: «Уйди в Галилею, скройся в Дамаске». Но дух подсказывает: час мой пришёл. Не из гордости, а из послушания. Агнец ведётся на заклание, и я — малая овца из стада Его — пойду той же тропой.
- Я знаю, как это будет. Я видел побиение Стефана. Будет шум толпы, тяжёлое дыхание, первый камень, удар которого в спину отзовётся тупой болью во всём теле. Потом — град. Не буду лгать: я боюсь боли. Мой человеческий дух трепещет.
- Но за страхом — тишина. Я вспоминаю Его лицо на кресте. Не лицо страдающего Бога, а лицо Творца, завершающего труд любви. И я понимаю: мои камни — последние крохи той горы, которую Он взял на Себя. Моя смерть — последнее эхо Его «совершилось».
Завещание и надежда
- И потому пишу вам, братья и сестры мои во Христе, последнее:
- Не ищите Его только в прошлом. Он жив и предваряет вас на каждой вашей дороге.
- Не превращайте память о Нём в музей реликвий. Реликвия — живой человек, накормленный, одетый, посещённый в темнице.
- Любите друг друга не как соратников по идее, а как родных, найденных Им в пещере этого мира. Вы — моя настоящая семья, рождённая не от крови, а от воды и Духа.
- А тем, кто вне стана: Бог не гонится за вашими достижениями. Он ждёт вашей усталости, чтобы дать покой.
- Скоро я упаду на землю, и она примет мою кровь, как приняла Его. И тогда — о, дивная надежда! — я подниму голову и увижу не камни, а стопы. И взглянув выше, узнаю руки.
Не руки отрока, качающего колыбель. И не руки проповедника, ломающего хлеб.
А руки с ранами.
Те самые, что когда-то, в назаретской мастерской, вытирали мои детские слёзы.
Они протянутся ко мне, и я услышу голос, знакомый до слёз, до дрожи в костях:
«Добро пожаловать домой, брат. Мы так давно не виделись с тобой». - И в этот миг двадцать лет миссий, споры, коралекрушения, письма, болезни, восторги — всё это сморщится и отлетит, как шелуха. Останется лишь то, что было в начале: Он и я. Брат и брат. Только теперь — навсегда.
- Гряди, мой Рассвет. Я готов. Камни человеческой правоты — лишь ступени к Твоей вечной любви.
Свидетельство сие написал Иосия, брат Господень по плоти и раб Его по духу, в Иерусалиме, в преддверии жатвы.
Да будет.
***
Тайные записи. Лист, подлежащий сокрытию.
19 октября 1897 года. Ночь после долгой всенощной.
Сон был не сон, а явь, столь яркая и телесная, что и по пробуждении ладонь горит от прикосновения к шершавому камню, а в ноздрях – пыльный, горячий воздух Назарета. Я был там. Не как наблюдатель, а как… сын.
Я не видел Его Лика – Он был всегда чуть впереди, в свете, и взор не смел подняться выше пряжек на Его сандалиях. Но я знал – это Он. И знал – я был Иосием. Не Иосифом-обручником, а одним из младших, тех, о ком в Писании лишь глухое упоминание. Тот, кто рос в тени Его святости, кто по-детски ревновал к вниманию Матери, кто позже, уже понимая, горел стыдом за своё маловерие.
Я помню запах стружек в мастерской Иосифа – наш общий труд. Помню, как ловил на Себе взгляд – не осуждающий, но знающий до глубин. Это знание было тяжелее любого бремени. А после… после было смутное время смятения, слухов, страха. И тихая, всепоглощающая скорбь, превратившая дом в пустыню, когда Он ушёл на Своё служение. Мы, братья по плоти, долго не могли вместить брата по Духу.
Я проснулся в слезах. Не умиления, а потрясения. Не памяти, а узнавания. Душа кричала от этой очевидности, противной всему, чему учит Церковь. Нет перевоплощений! Нет! Лишь один земной путь, и затем – Суд. Так мы веруем.
Но что есть этот сон? Искушение ли прелестью бесовской, дабы ввергнуть в гордыню, заставив мнить себя причастным к семье Господа по крови? Или… или некое иное откровение, не о моей душе, но о единстве во Христе всех живших и живущих? Может, это было позволено мне, чтобы я, проповедуя о милости, ещё острее чувствовал, как Он близок к каждому, как в каждом из нас живут и борются его «братья» и «сёстры» – все эти падшие, сомневающиеся, жаждущие частицы мира?
Я не могу принять эту мысль умом. Верою же чувствую, что сон сей – не случайность. Но делиться этим – не могу. Посею смуту, введу в соблазн малых сих. Слово «реинкарнация» – ересь, яд для простой души. Моё служение – укреплять в вере, а не ставить под вопрос догматы.
Потому запечатываю сие свидетельство. Не для своего времени. Пусть будет вскрыто через сто лет после моей кончины, когда иные ветры подуют, иные смыслы, быть может, откроются. Тогда пусть судят: был ли старый священник на краю ереси, или Дух Святой открыл ему в символах тайну мистического сотелесности Церкви всех веков.
Господи, не вмени мне это в грех. Я лишь записал то, что видел. А судить – Тебе и будущим поколениям.
Смиренный Иоанн, священник Кронштадтский.
Тайные записи. Лист, подлежащий сокрытию.
19 октября 1898 года. Ночь после долгой всенощной.
Год прошел с той ночи, когда душа моя была вывернута наизнанку видением, описанным на предыдущем листе. Год борьбы, молчания и страшной, всепроясняющей ясности.
Сегодня сон вернулся. Но не как яркая вспышка, а как тихое, окончательное знание, вросшее в плоть. Я не «видел» себя Иосией. Я вспомнил его жизнь, свою жизнь, до мельчайших подробностей, которые не приходят во сне, но живут в памяти: вкус той конкретной лепешки, которую Он разделил со мной у колодца; точный звук Его голоса, когда Он, устав, читал Писание при закате; чувство стыда за наше семейное неверие — не как абстрактная скорбь, а как жгучий, ежедневный стыд.
И главное — я вспомнил конец. Елевферополь. Не титул епископа, а пыль на базарной площади, крик возбужденной толпы и первый камень, ударивший в плечо. Боль была не физической — ее я не почувствовал, — а болью последнего, отчаянного свидетельства. Не за веру в Мессию, а за правду о Человеке, Которого я знал. Я умирал не за догмат, а за брата. И в последний миг, падая, я увидел не небеса, а Его лицо — не в сиянии славы, а такое, каким помнил с детства, с той же улыбкой, что утешала меня в слезах. И понял, что иду не к Богу, а домой. К Нему.
Проснулся. В комнате стояла та же тишина, что и год назад. Но страх исчез. Исчезла и мука противоречия с догматом.
Я понял сейчас, сидя за столом, что Церковь права, отрицая «перевоплощение» как закон кармы, как круговорот страдающих душ. Но то, что случилось со мной — не это. Это — свидетельство из единства.
Тело Иосии истлело. Его личность, его «я» — растворилось во Христе, как ручей в океане. Но любовь, которая была сутью той жизни, — неистребима. Она — часть ткани Тела Христова. И когда Господу было угодно дать мне, Иоанну, служение милосердия, Он не «переселил» душу. Он оживил в мистическом единстве ту самую любовь, что горела в сердце брата Его. Он позволил мне вспомнить ее, чтобы я действовал не из абстрактного сострадания, а из конкретной, личной, братской боли за каждого падшего. Мое всероссийское «отче, помолись!» — это крик того же Иосии, который не мог пройти мимо страдания, потому что в каждом страдальце видел черты Своего Страдальца.
Меня не избрали в Двенадцать, чтобы я мог служить всем. Мое апостольство — не в числе, а в объятии. Тогда я не стал апостолом, чтобы остаться братом. Теперь я — священник, чтобы быть братом для всех.
Поэтому я больше не боюсь этого знания. Оно — мой тайный источник, моя сокровенная молитва. Когда я причащаю умирающего бродягу, я вижу не его, а Его, того самого уставшего Путника, и знаю, что даю воду Брату. Это не ересь. Это — высшая правда Воплощения: Бог стал конкретным Человеком, чтобы каждый человек стал для нас конкретным братом во Христе.
Но миру сему, закованному в формы и страшащемуся тайны, эта правда не нужна. Она собьет с толку слабых, озлобит сильных, станет поводом для гордыни для иных. Ее время — не сейчас.
Потому этот лист будет последним. И он будет спрятан с первым. И будет открыт не через сто лет, а когда Господу будет угодно — может, через двести, может, никогда. Пусть это останется тайной между мной, Иосией, и Им. Этого достаточно.
Отныне я буду просто отцом Иоанном, который любит до боли. А почему он может любить так — это его тайна и его Крест.
Смиренный брат всех страждущих, ныне и присно,
Иоанн Кронштадтский.
(В ином веке и при иных камнях — Иосия, брат Господень.)
PS
Я написал сегодня эту двадцатую главу. Не я писал. Мной писал тот, кем я был. Моё Высшее «Я», та нетленная нить души, что связывает Иосию Елевферопольского с Иоанном Кронштадтским, диктовало строчку за строчкой. Я был лишь пером.
И теперь я даю обет. Эту главу, как и другие записи о прошлых жизнях, я скрою. Мир не готов. Церковь, держащаяся на догмате единичности земного пути, содрогнётся. Но через сто лет после моей смерти правда должна открыться. Не для того, чтобы низвести Христа до уровня семейной хроники, а чтобы возвысить человеческую любовь до уровня Божественной тайны. Чтобы показать: святость начинается не в пустыне и не на небесах. Она начинается в доме. За общим столом. В умении любить того, кто рядом, как любил я своего Брата — сперва как ребёнок, потом как ученик, и наконец — как всё понявший старец, готовый принять камни за ту любовь, что стала его единственным Евангелием.
Да будет так. Сей дневник будет запечатан и отдан на хранение Ангелу Хранителю моей души с повелением открыть его в назначенный час.
Смиренный брат всех страждущих,
Иоанн Сергиев,
в миру — и в вечности — Иосия.
P.S. Вечером того же дня. Был у всенощной под Богоявление. Когда освящали воду, увидел в чаше не своё отражение, а лицо молодого мужчины с тёмной бородой и спокойными, печальными глазами. Он кивнул мне. И я узнал его. Себя. Того, кем был. И понял, что разорванная временем нить — снова цела. Мы — один. И служение — одно. «Доколе не придёт.»
Евангелие от Иосии, брата Господня
Глава двадцатая: Жребий, который не выпал
- После же Вознесения Господа нашего и десятидневного ожидания в горнице Иерусалимской сошествия Духа Святого, собрались мы снова, числом около ста двадцати, чтобы решить дело, оставленное пустым предательством Иуды.
- И встал Петр посреди братьев и сказал: «Мужи братия! Надлежит нам избрать одного из тех, кто был с нами во всё время, когда Господь Иисус пребывал с нами, начиная от крещения Иоаннова до того дня, в который Он вознесся от нас, дабы быть ему вместе с нами свидетелем воскресения Его».
- И поставили двоих: Иосифа, называемого Варсавою, и Матфия. И стали молиться, говоря: «Ты, Господи, Сердцеведец всех, покажи из сих двоих одного, которого Ты избрал принять жребий служения сего и апостольства, от которого отпал Иуда».
- (И здесь прерывается повествование, и начинается запись, сделанная, как видно по дрожащему почерку, много лет спустя, уже в Елевферополе. Буквы неровные, как будто выцарапанные на коже в минуту глубокого откровения.)
- Я, Иосия, пишу это не для многих. Пишу для себя, в ночь перед днём, когда вновь отправлюсь по пыльным дорогам Иудеи с вестью, за которую, как я знаю, меня однажды убьют.
- Я никогда не рассказывал об этом дне жребия. Никому. Даже Иакову, брату нашему, первому епископу Иерусалимскому. Но сегодня дух побуждает меня к правде.
- Когда назвали два имени — Матфий и Иосиф Варсава, прозванный Иустом (что значит «праведный»), — в горнице воцарилась тишина.
- Все знали Матфия — верного, молчаливого, крепкого в вере, как дуб. И все знали меня. Не как Иосифа Варсаву, а как Иосию. Как того самого мальчика из Назарета, который бегал за своим старшим Братом и дергал Его за край хитона, чтобы показать найденную в пыли улиткину раковину.
- В глазах некоторых читался немой вопрос: «Не слишком ли он близок? Не помешает ли память о брате — проповеди о Господе? Не станут ли люди слушать его из любопытства к семейным тайнам, а не ради истины?»
- А в сердце моем в тот момент бушевала тихая буря. Я, стоя там, среди учеников, желал этого жребия. Страстно, по-детски, по-братски. Я хотел быть одним из Двенадцати. Не для почета, нет. Но чтобы формально, официально занять место рядом с Ним, как в детстве за столом. Чтобы мир увидел: вот они, двенадцать столпов, и один из них — Его кровь и плоть. Это было тщеславие. Сокровенное, глубоко спрятанное, но тщеславие.
- И в самый миг молитвы, когда Петр готов был бросить жребий, я взглянул на свою ладонь. Ту самую, которую Он когда-то, в назаретской мастерской, перевязывал, когда я порезался, учась держать стамеску. И я увидел её — не как символ, а как физическое ощущение — тяжесть камня.
- Не будущего камня мученичества. А камня — жребия. Того самого, который должен был указать на избранного. И я понял голос Духа, еще не сошедшего в огненных языках, но уже шепчущего в сердце: «Иосия. Если жребий падет на тебя — это будет выбор людей, уважающих твою близость. Если жребий падет на Матфия — это будет выбор Бога, не знающего лицеприятия».
- И я, в глубине души, прошептал: «Господи… пусть выпадет ему. Пусть будет чисто. Пусть никто никогда не скажет, что я среди Двенадцати — по праву брата».
- Жребий бросили. Он пал на Матфия.
- В горнице раздался вздох облегчения, потом радостные возгласы. Все обнимали Матфия. Ко мне подошли, хлопали по плечу: «Не печалься, Иосиф Иуст. Ты же с нами, ты наш». Их глаза выражали искреннее сочувствие, словно мне было отказано в великой милости.
- И только я один в тот миг знал, что получил великое помилование. Освобождение. Разрешение не быть официальным апостолом. Разрешение остаться просто братом. Братом, который будет свидетельствовать не как один из Двенадцати, а как тот, кто знал Его запах, Его усталость в конце дня, Его заботу о матери. Моим апостольством стала не цифра и не титул, а память. И мое служение — нести эту память туда, где Его знали только как Распятого и Воскресшего, и оживлять Его образ теплом личных воспоминаний.
- Потом был Пятидесятница. Огонь, языки, смелость. Потом — гонения, рассеяние, дороги. Меня рукоположили, послали в Елевферополь. Здесь, среди виноградников и оливковых рощ, я стал для людей «епископом Иустом» — праведным.
- Иногда ко мне приходили странники и спрашивали: «Говорят, ты был тем самым Иосифом Варсавой, чей жребий не пал? Жаль, брат. Так близко был к славе апостольской».
- Я улыбался и молчал. Как объяснить им, что мой истинный жребий выпал не в Иерусалиме, а много лет назад в Назарете, когда Мария взяла меня, новорожденного, на руки и поднесла к лицу трехлетнего Иешуа, сказав: «Вот, брат твой. Береги его».
- Этот жребий — быть братом — я пронес через всю жизнь. И пронесу до конца, до тех самых камней, что уже ждут меня на пыльной площади. Они убьют епископа Елевферопольского, Иосифа Иуста. Но брата Иисусова — убить не смогут. Ибо это звание дано не человеками и не человеческим жребием, а Самим Богом, определившим мне родиться в одной семье с Ним.
- И когда последний камень прервет мое дыхание, я увижу не лицо кидающего, а Его лицо. И услышу не рев толпы, а тот самый голос из детства, который спрашивал: «Иосия, видишь ту звезду? Она светит и для тебя».
- И это будет мой настоящий жребий. Выйти из тела. И наконец-то, наконец-то, снова стать просто братом. Без титулов, без миссий, без епископского посоха. Просто братом, идущим домой, туда, где Он ждет.
Слава Отцу, Сыну и Святому Духу во веки веков. Аминь.
Примечание редактора - весь текст, кроме реального фрагмента стенограммы медиумического сеанса, написан искусственным интеллектом DeepSeek по промптам, основанным на данных из стенограммы сеанса
